Доброе утро!

Известно, что на израильской периферии секса нет. Не знают о нем ни в Беер Шеве, ни на Голанах, ни в Кфар-Сабе. Кого-нибудь могут изнасиловать в Петах-Тикве, а в Иерусалиме какая-нибудь религиозная пара может соблюдать мицву каждый шабат. Но то обыденность, а не сексуальность — ведь вся она давно осела и сконцентрировалась в Тель-Авиве. В Тель-Авиве секс везде. На каждом шагу в него можно вляпаться: улочки запорошены листовками недвусмысленного содержания. Среди множества ароматов набережной, где-то между запахами шаурмы и фекалий, можно четко распознать оттенки лубриканта. Тель-Авиву все равно, кто ты и зачем ты. Тель-Авив приласкает твое женское начало и потеребит твой мужской конец. В почете любые вкусы и любой кошелек. Пятьсот шекелей? Легко. Сто двадцать? Без проблем. Полтинник? Найдется. Бесплатно? Да, пожалуйста. Лишь стайкам озабоченных мальчишек ничего не перепадет. Напрасно рыщут они из очереди в очередь у клубов. Несовершеннолетних мальчиков любят только на периферии, в Тель-Авиве им места нет.

И вот сижу я в одном из десятков пабов. Потягиваю разбавленное нефильтрованое, озаряя мрачные стены заведения ярким одиночеством. Неподалеку сидит она, изливает на подругу море смеха и компенсирует расходы текилой. Пересечение взглядов, одолженная зажигалка, и смех льется теперь в мою сторону. Она рассказывает мне о своих интересах и планах, а я киваю и отшучиваюсь. Четко даю ей понять, что мне наплевать, и она понимает. Чейсер за счет заведения, вторая пачка сигарет, и отлучившаяся куда-то подруга. Она слюнявит мне шею, я перебираю ее волосы. Поочередный поход в туалет и обязательный косячок на дорожку. Счет платим пополам, хотя я оставляю больше чаевых. Ее подруга уже заказала такси, она в него садится и уезжает, блеснув мне на прощание пьяной улыбкой. По пути к маршрутке, я успеваю потерять зажигалку, прикурить у трансвестита и показать документы полицейскому. Воздух уже шевелится предрассветным бризом, закрываются последние бары, открываются первые булочные. Я сажусь в маршрутку, ничуть не жалея о том, что могло бы быть, и чего никогда не будет.

Просыпаюсь дома. За окном — спальная тишина периферийной скуки. За стенкой уныло сношаются соседи, я уныло мастурбирую в такт. Сигарета дерет горло, чай горчит во рту, а где-то внутри снова засыпает разбуженный секс. Сериальчик, плита, стиральная машинка. А там уже и на работу скоро.

Формы: Ненависть

howtohate_zpso8su8hw4

— Пидоры? – Джон Доу был вне себя, — Пидоры? В моем ЗАГСе?
Дрожащими руками он схватил охотничье ружье, доставшееся в наследство от отца. Джону старшему, в свою очередь, ружье осталось от деда, а деду от прадеда, а прадеду от прапрадеда. На этом ружье держалась вся Луизиана. Выпив для решительности чекушку виски, Джон смело вышел из своего трейлера. Кругом кишели негры. Они срывали застиранные и по десятку раз заштопанные флаги Конфедерации, на их место вешая новенькие радужные флажки. На траве лежали бесчувственные тела. Пузатый Джо растекался мочой под палящим южным солнышком, рядышком похрапывал Малыш Джонни, а чуть поодаль беременная Джоанна пускала пузырьки в луже свежей рвоты. Вокруг Джоанны копошились все ее девятеро детей – Джон, Джон, Джон, Джон, Джонни, Джон, Джон, Джоанна и Джон-Джон. Дети плакали – у них кончилось пиво.
Старый мир умирал у Джона Доу на глазах. Он пригляделся. Среди негров были геи, трансвеститы, эмигранты, лесбиянки, евреи, либералы, демократы и атеисты. Все улыбались сверкающими толерантными улыбками. Джон Доу с громким лязгом зарядил ружье и стал панически направлять его на всех вокруг, никак не решаясь выбрать первую цель. Очень хотелось застрелить вот этого счастливого негра, потому что он вышел на улицу без поводка. Но с другой стороны, физиономия вот этого содомита раздражала не меньше – он целовался со своим молодым загорелым другом. Хотя желание разрядить ружье в снобистскую улыбочку вот этого либерала было столь же велико. А как же Джона Доу раздражал вот этот атеист – словами невозможно описать. Сканируя дулом ружья окружающую публику, Джон стал замечать новые уровни мерзости. Там были не только негры, геи, атеисты и либералы. Там были и негры-атеисты. И либералы-геи. И негры-геи. И даже негры-геи-атеисты-либералы-феминисты. Были даже некурящие.
Рябь пробежала по беснующейся толпе. «Королева! Королева!» закричали кругом. Джон онемел, узрев. Ее несли над головами. Хтоническое чудовище, гипер-плодотворная матка, плывущая на волнах своих детенышей. Она посмотрела прямо на Джона, и стало понятно, что бороться бесполезно. Все пропало. Матка Толерантности послала ему воздушный поцелуй. Раскрасневшийся от стыда и гнева Джон Доу направил дуло себе в рот и спустил курок.
Отстрелив себе челюсть, он лежал на траве, смотря по сторонам. «Скорую мне, скорую!», он силой мысли вопил о помощи. «Помогите мне! Джон? Джонни? Джоанна? Джо? Вызовите мне скорую». Но его соседи были глухи к телепатическим просьбам. Похмелье, протухшие стейки и ржавые дула были для них важнее. Но Джизас сжалился над своим слугой – произошло чудо. В толпе беснующихся толерастов оказались врачи. Много врачей. Всех специальностей. И вылечили они горе-стрелка. И даже купили ему новую одежду, взамен старой – пропитавшейся кровью, жиром и дешевым алкоголем.
— Зачем вы спасли меня? – спросил Джон своей новой нано-технологической челюстью, которую изобрели либералы-геи-атеисты в своих либерало-гейско-атеистических университетах. Ему ответили лишь милой улыбкой.

— Сорри, Джизас, — молился позднее Джон в своей церквушке, — я не могу здесь больше находиться. Здесь все улыбаются и любят друг друга, уважают. Я же должен держаться корней. Я возвращаюсь в Старый Мир. И для меня, Джизас сан оф Мэри, ты теперь Иса ибн-Марьям.
Оставив тикающую сумку у ворот церквушки, Муса абу-Джафар поправил висящий на поясе кинжал и сел в черный Додж Рам с тонированными окнами. Путь лежал на восток.

Формы: Консультация

Машка сидит на диване, опрокинув свои стройные немытые ножки на журнальном столике напротив. На коленках у нее гудит старенький ноутбук, и ее тонкие пальчики с пятнами трехдневного лака на ноготках отбивают веселую чечетку на клавишах. Новенькие летние тапочки лежат на тумбочке в компании конвертов со счетами и мелочью. Машка ходит в квартире босиком, и поэтому ее нежные пяточки колонизированы налипшими крошками белого хлеба и бесцветными пылинками. Василий входит в квартиру с черным-черным пакетом в руках. Молчаливо он ставит пакет на кухонный стол. В пакетике что-то позвякивает. Василий аккуратно разувается и ставит свои поношенные кроссовки на пыльный коврик у входной двери. Машка бросает на него быстрый взгляд и снова отворачивается к экрану. Василий достает из черного-черного пакета две бутылки пива. Одну он ставит в дверь покрытого жирными пятнами холодильника, а вторую ставит на журнальный столик по соседству с пахнущими потом ступнями Машки.
— Вот. — говорит Василий.
— Угу. — отвечает Машка.
— Ну как? — спрашивает Василий.
Машка кивает. Василий садится на диван рядом и смотрит в экран ноутбука.
— Не подглядывай. — говорит Машка.
Василий отворачивается.
— Картошки сжарить? — спрашивает Василий.
— Не. — отвечает Машка.
Пальчики ее стремительно продолжают свой танец. Василий берет бутылку пива, с любящей брезгливостью косясь на Машкины ноги.
— Я открою? — спрашивает Василий.
— Угу. — отвечает Машка.
Василий открывает бутылку пива и жадно пьет, одновременно проталкивая крышечку в складки дивана. Выпив залпом треть бутылки он рыгает.
— Долго еще? — спрашивает Василий.
— Не. — отвечает Машка.
Василий смотрит на Машкины ноги.
— Может, мне подмести пока? — спрашивает Василий.
— Не. — отвечает Машка.
— А меня уволили вчера. — говорит Василий.
— Зачем? — спрашивает Машка.
— Не знаю. — отвечает Василий.
Они молчат. Василий допивает пиво, встает с дивана и засовывает пустую бутылку в свой черный-черный пакет.
— Ну я пошел? — спрашивает Василий.
— Угу. — отвечает Машка.
Василий обувает свои поношенные кроссовки и уходит. Левую ногу Машки сводит судорога. Она кладет ноутбук на журнальный столик, встает с дивана и ходит по комнате. Михаил входит в квартиру с белым-белым пакетом в руках.
— А я хлебушка купил. — говорит Михаил.
— Молодец. — говорит Машка.
— А ты что делаешь? — спрашивает Михаил.
— Ногу свело. — отвечает Машка.
Михаил улыбается, разувается и садится на диван. Машка подходит к оставленному Михаилом на кухонном столе белому-белому пакету и достает оттуда булку белого хлеба. Машка ест белый хлеб.
— Ну я пошла? — спрашивает Машка.
— Угу. — говорит Михаил.
Машка уходит босиком.
Михаил берет ноутбук и читает написанное:
«Весна удалась. Дождей почти не было, солнышко светило во всю. Вадим приезжал практически каждый вечер и Анна чувствовала себя любимой, как никогда. Как же ей хотелось, что бы эта весна не кончалась. Но она кончилась, и наступило лето. А летом Вадима убили. Анна долго плакала и корила судьбу. Какое все-таки странное слово. «Корила». Мне даже кажется, что такого слова не существует. А если существует, то так быть не должно. Корила. Это больше похоже на существительное, чем на глагол. Корила. Почему же тогда мне не мешает «курила»? Звучит, как гулящая дочь Курильских островов. И зачем они нам нужны вообще? Острова эти. Пускай забирают.»
Михаил улыбается и ставит ноутбук на журнальный столик. Из левого нагрудного кармана своей застиранной бесцветной рубашки он достает мобильный телефон Nokia 5700. Михаил набирает номер и прикладывает телефон к правому уху. В трубке раздаются гудки. Михаил терпеливо ждет.
— Алло, Валентин Петрович? — громко произносит Михаил.
Голос в трубке что-то бурчит.
— Пускай забирают. — торжественно говорит Михаил и сбрасывает звонок.

Формы: Власть

— Один великий человек как-то сказал, что «все в мире — о сексе. Все, кроме секса. Секс — о власти». — Матрена затушила сигарету.
— Фрейд?
— Уайльд.
Бенедикт разглядывал трещины на потолке. Сегодня не удалось. В голове было слишком сумбурно и мутные тени несформировавшихся мыслей ужасно мешались.
— И что он имел в виду?
— Когда ты меня имеешь, ты мной владеешь, — Матрена повернулась к нему лицом и провела ноготком по его щеке.
— Слабоватый из меня получился властитель сегодня.
— Тебя это не сильно расстроило.
— А тебя?
— Как будто тебе не все равно.
Бенедикту было все равно.
— Знаешь, о чем я думала в это время? — спросила Матрена после недолгой паузы.
— О чем?
— О том, что разница между мужским и женским полами слишком политизирована.
Бенедикт, не поворачивая головы, взглянул на Матрену.
— Как скажешь.
— Нет, ну смотри, — Матрена привстала на локотки и положила ладони на живот Бенедикта, — Вот, например, как ты относишься к женщине, не бреющей под мышками?
— Как к неряхе.
— Вот. А если подмышки бреет мужчина?
— То он скорее всего гей. Ну или бодибилдер.
— Вот. А биологически — волосы под мышками растут у всех.
Бенедикт помолчал и подумал.
— Ты хочешь, что бы я начал брить подмышки?
— Нет, мне нравится твой запах.
— Ты хочешь перестать брить подмышки?
— Нет, не в этом дело.
— А в чем тогда?
— В том, что мужчина и женщина — социологические понятия. В отличие от биологических самца и самки.
— Ну?
— Ты не чувствуешь себя рабом предрассудков?
Бенедикту это надоело. Он отвернулся к стенке и закрыл глаза.
— Я тебе надоела?
— Да.
— Это хорошо.
Бенедикт приподнялся и вопросительно посмотрел на Матрену.
— В смысле?
— Ты мне тоже надоел.
— С чего это вдруг?
— Не знаю. Просто так.
— Это бунт?
— Это протест.
— До завтра.
Бенедикт поспешно встал, оделся и ушел домой. А что бы вы сделали на его месте? Скорее всего, попытались узнать у Матрены — что ее волнует, что ее беспокоит, какова причина ее недовольства? Да? Но Бенедикту было все равно. На следующий день он вернулся, и все удалось. Матрена была довольна, Бенедикт был доволен, даже трещины на потолке улыбались ему. Бунт был подавлен.
Они расстались через две недели.

Формы: Причастие

Маленький мальчик с признаками вырождения нации на лице сидел на корточках и ковырял прутиком в муравейнике. Вениамин Андреевич выплыл из-за бугристого горизонта и грациозной тенью навис над ребенком.
— Мальчик, баба Вера здесь проживает?
Мальчик не одарил Вениамина Андреевича и взглядом. Муравьи в панике пытались минимизировать нанесенный безжалостным прутиком ущерб.
— Мальчик, ты слышишь меня? Мне бы с бабой Верой поговорить. — Вениамин Андреевич был хорошо образован и воспитан, но общаться с плебеями он совершенно не умел. Поэтому делал это всегда нехотя и только при крайней необходимости. Увидев, что никакой реакции у мальчика он не вызывает, Вениамин Андреевич решил пойти дальше, но лишь пройдя пару шагов, услышал за спиной детский голос.
— Этот дядя вам не поможет. Вы мои.
Вениамин Андреевич хотел было развернуться и пожурить мальчика за очень некультурное и невежливое поведение, но сразу же передумал. Скорее всего, мальчик немного недоразвит, решил он. Пройдя по тропинке глубже в осажденные зеленью дикие земли, Вениамин Андреевич едва не потерял в весе, услышав оклик из густых кустов.
— Эй, ты! Животное! — то был дурной голос. Вусмерть пьяный и шепелявый.
— Это вы мне? — спросил Вениамин Андреевич у кустов.
— Тебе, тебе, бездушная скотина. Тебе чего здесь надо?
— Я бабу Веру ищу. — Вениамину Андреевичу и в голову не пришло обижаться на оскорбления. Он знал, что простой люд крайне неизбирателен в выражениях и редко на самом деле имеет в виду то, что говорит.
— По что тебе она? — кусты зашелестели и из них вылезло бородатое лицо очень красного и морщинистого типа.
— Потолковать мне с ней надо. По личному делу.
— Надо ему. Думаешь, тебе одному надо?
— А вы тоже к ней?
И так некрасивое лицо исказилось в перекосившей рот гримасе, которая, из-за сопровождавшего метаморфозу звука «кхэк», была принята Вениамином Андреевичем за улыбку.
— Мне то она по что? Иди, вон, дальше. Увидишь три березки по правую руку. Постучи по правой три раза, дверка то и откроется.
Лицо с шелестом исчезло в зарослях и не издало больше ни звука. Вениамин Андреевич послушно последовал указаниям бородатой физиономии и постучав три раза по правой березе, услышал резкий скрип. Оглядевшись по сторонам, Вениамин Андреевич не нашел источника звука и не понял что и где открылось.
— Ну, чего тебе? — спросила баба Вера.
— Вы откуда говорите? — все озираясь вокруг, спросил в никуда Вениамин Андреевич.
— Опять этот старый дурак забыл про левую березку сказать, — негодующе пробурчала баба Вера. — Ну-ка, молодец, стукани по левой березке кулачком семь раз.
Вениамин Андреевич послушно стуканул. Стоявшая по центру березочка прокрутилась вокруг своей оси семь раз и обратилась в приоткрытую дверь, из-за которой выглядывала половина бабы Веры.
— Вот так. Ну так чего тебе? — кроме фирменных чернейших солнцезащитных очков, на бабе Вере не было ни единого предмета одежды.
Вениамин Андреевич прекрасно понимал, куда и к кому держал путь, но к такому зрелищу он совершенно не был готов.
— Извините, пожалуйста, что застал вас в неподходящее время, — торопливо проговорил изрядно покрасневший Вениамин Андреевич, поторопившись отвернуться.
— Кончай юлить, юнец. Ближе к делу давай! — баба Вера вышла из двери и явила свету свои телеса в полном объеме.
— Мне нужны ваши наставления. Появились в житие моем трудности невыносимые, чую, не справиться одному мне, — затараторил Вениамин Андреевич заученную еще дома речь, обращаясь к бабе Вере своим аккуратно постриженным затылком.
— Так дело не пойдет, Веня. Ну-ка обернись давай ко мне личиком, а к лесу жопкой. Давай-давай, не стесняйся.
Баба Вера терепливо ждала, когда Вениамин Андреевич отбросит свои насаженные воспитанием и культурой предрассудки и обернется к ней личиком. Дождавшись, она подошла к нему, смущенному, и старческими дрожащими руками ощупала его лицо.
— Ага. Бежишь ты от наставлений свыше, да? — цыкнула баба Вера в упор.
— Не бегу, баба Вера. Ей-ей, не бегу! — с испугом в голосе начал оправдываться Вениамин Андреевич. — Я только силушки своей не чую и наставления мудрого ищу!
— Да, как же. Знаем мы вас! — баба Вера снова вернулась к своей двери и облокатилась боком о косяк, — Был уже один такой голубчик. Ему сказали дело сделать, а он тоже, вон, как ты — «наставления искать» удрал, — баба Вера смачно сплюнула себе в ноги.
— И что с ним стало? — Вениамин Андреевич очень неумело пытался скрыть свое волнение.
— Бульк, и пошел на корм рыбам, — безжалостно констатировала баба Вера.
Тут Вениамин Андреевич и потерял все остатки своего самодостоинства. Плюхнувшись в грязь коленями, припал он губами к немытым ступням бабы Веры и в промежутках между поцелуями затараторил невнятные оправдания, извинения и раскаяния.
— Ну все, все. Ну не балуй, Веня! — голос бабы Веры смягчился, но стопы ее не сдвинулись.
Вениамин Андреевич, оставшись стоять на коленях, устремил свой взгляд вверх, сфокусировав его на скрытом за темными очками старушечьем лице, проглядывавшем промеж обвисших и морщинистых грудей.
— Голубчика того, Веня, таки не съели. Ну, то бишь съели, да не переварили. Он потом, как вышел, сделал дело и пошел себе гулять смело, — эти утешительные слова бабы Веры вызвали у Вениамина Андреевича шумный выдох облегчения.
— Так что же мне теперь делать, баба Вера, а? — приготовился Вениамин Андреевич вникать в мудрые слова.
— Езжай обратно, Веня, и делай свое дело. С тобой я, понял? И это, бороду отрасти. А то рожа как жопа младенца. — произнеся эти слова, баба Вера резко повернулась, юркнула в свой проходик и хлопнула дверью. Дверца бешено закрутилась вокруг своей оси и обратилась в молодую березку.
Вениамин Андреевич поднялся с колен, чмокнул березку в кору младую и бодрым шагом двинулся откель пришел, насвистывая веселую мелодию.
— Ступай с миром, сынок! — окрестили спину веселого Вениамина Андреевича торчащие из в прошлом хамских кустов три морщинистых перста.
Проскакав мимо недоразвитого мальчонки, до сих пор копавшегося в муравейнике, Вениамин Андреевич устремился к бугристому горизонту и вскоре полностью в нем утонул.
— Тебя увидел я праведным предо мною в роде сем, — сказал мальчишка одному из муравьев и посадил его на упавший с дерева листик. Затем мальчик встал, широко расставил ноги и обильно помочился на кишащий хаосом и паникой муравейник.

Формы: Технология

Степан с радостью вошел в квартиру. Оставив туфли у входного телепортера и позабыв одеть тапочки, он быстрым шагом направился на кухню.
— Машка! Скорее иди сюда! Смотри, что я купил!
Мария сняла очки головизора и покорно проследовала на кухню вслед за мужем.
— Опять купил что-то? Я, между прочим, до сих пор хожу со старым кольцефоном. Меня даже на работе засмеяли уже.
Степан пропустил выпад жены мимо ушей. Он водрузил на стол красивую цветную коробку и вытащил из нее белоснежный ящичек с дверцей, очень похожий на древнюю микроволновую печь.
— И что это такое? — Мария окинула ящик скептическим взглядом.
— Это новейший кухонный гаджет, Машка! В Америке он сейчас на каждой кухне! — Радость Степана не знала границ. — Забудь про покупку продуктов! Забудь про кнопки на плите! Забудь про время готовки! Здесь полностью голосовое управление — просто говоришь, что ты хочешь на ужин, и вуаля! Все готово за считанные секунды.
Степан включил аппарат в сеть и завертел в руках книжечку с инструкцией.
— Device is ready. Make your order, please. — приятный механический голос раздался из недр ящичка.
— Что он говорит? — спросила мужа Мария.
— Говорит, что работает, вроде, — Степан листал инструкцию, — тут на английском все. Видать, русскую поддержку еще не включили. Ну, тащи словарь, сейчас вкусно отобедаем!
В мгновение ока в руках у Марии появился готовый ко всему планшетник с русско-английским словарем.
— Итак, Маш, что у нас сегодня на обед?
— Ну… давай борща поедим.
— Давай. Как там борщ по-английски?
— Борщт.
Степан приблизил лицо к ящичку и торжественным голосом произнес:
— Мейк э борщт, плиз.
— Please, repeat your order. — ответил ему аппарат.
— Мейк э борщт, плиз! — более медленно повторил Степан.
— Please, repeat your order.- ответил ему аппарат.
— Может, он не знает, что такое борщ? Все таки американская конструкция, ведь. — предположила Мария.
— Хм, вероятно. Ну давай курицы жареной съедим. Как там будет?
— Фрайед чикен.
— Мейк э фрайед чикен, плиз! — как можно более вежливо обратился к аппарату Степан.
— Please, repeat your order. — ответил ему аппарат.
— Ну ты неправильно говоришь! Там более мягко надо, фрайд чикен. И не выделяй эр, американцы так не говорят. — знания Марии об американском говоре ограничивались лишь обрывками фраз, порой выскакивающих из под дубляжа в передачах головизора.
— Мейк э фрайд чикен! Чикен! — Степан начинал сердиться.
— Please, repeat your order. — отвечал ему аппарат.
— Степ, ну давай что нить попроще закажем. Ну, пельменей, может.
— Как они там по-английски?
— Мит дамплингс…
— Тьфу, ты… — Степан был близок к отчаянию.
— Степ, ну не нервничай, давай я попробую. — Мария потратила минут десять на поиск более-менее произносимого по-английски блюда и решительно подошла к привередливому аппарату.
— Make your order, please. — механическая вежливость казалась насмешкой.
— Мэйк э пэста! — Мария чувствовала себя шпионкой в стане врага — малейшая оговорка или оттенок акцента приведут к провалу.
Аппарат издал звонкий дзынь. Сгорбленный на стуле Степан моментально расправил плечи.
— Получилось! — радостно закричал он, предвкушая победные макароны. — Получилось, Машка! Давай, доставай скорее!
Мария осторожно открыла дверцу и с удивленным ахом вытащила чашечку с чем-то зеленым.
— Что это, Степа? — голос Марии еще не определился, каким он хочет звучать больше — удивленным или брезгливым.
— Это сраный песто, Маша. Это сраный песто… — Степан накрыл лицо руками и тихонько заплакал.
Мария поставила чашку с песто на стол, достала из шкафа нож, и под тихие всхлипывания мужа принялась резать помидоры.
— У нас сегодня будет борщ, дорогой. — тихонько сказала она.

Формы: Переходный возраст

— Тутмос, ты идиот! — Ра был в бешенстве. Хоть его птичьи глаза и не выражали никаких эмоций, ярость однозначно иллюстрировало вставшее дыбом оперение. — Я Сета уже не могу удерживать, он на тебя нубийцев послать хочет!
— Ну что я могу поделать… — Тутмос стоял в позе провинившегося второклашки и прожигал взглядом пол под ногами. — Не нравится мне Nile, и все тут!
— Ты же фараон! Ты же ебип… египтянин! — Птицеголовое божество на глазах теряло терпение. — Значит, так. Вот тебе вся дискография. Сиди и слушай. Что бы к концу недели ты эту музыку вкурил! Иначе прикажу Осирису задержать разлив в этом году. Понял?
— Понял я, понял…
Ра с угрожающим пшыком испарился. Тутмос постоял пару минут, молча перебирая в руках знакомые с детства диски. Отец очень любил эту группу, как и дед, как и прадед. Но Тутмос любил другую музыку. Ему важны были слова, смысл песен, духовность музыки. Перед сном он слушал русский рок.

— Он ушел? — стеснительно спросила царица, заглядывая в комнату.
— Да. Снова оставил мне эти чертовы диски. — Тутмос закинул кругляши в каноп-мусорку. — Почему им настолько важно, что слушает фараон?
— Пути богов не исповедимы, — царица подошла к мужу и ласково прикоснулась к его плечу.
— Ты говоришь, как жрецы. — Тутмос отвел ее руку.  — На вкус и цвет товарищей нет. От моего музыкального вкуса не зависит качество моего правления.
— От него зависит будущее нашего царства. Джехутимесу, не гневи богов!
— Выйди вон, Яхмос! Оставь меня.
Царица послушно вышла. Тутмос присел на кресло и вытащил свой айпод. Почему боги не слушают Наутилус Помпилиус? Вон и песня у них есть подходящая — «Тутанхамон». Тутмос, правда, не знал такого фараона. Неудивительно, их ведь разделяло две сотни лет.
Черное облако возникло посреди комнаты громко шипя и посвистывая.
— Ты совсем оборзел, да? — Сет оскалил зубы.
— Нисколько, я про… — Тутмос не успел закончить предложение.
— Я сыт по горло твоими жалкими оправданиями! Позорище! На троне Египта сидит говнарь! Баст должна была умертвить тебя еще при рождении! — Сет разбушевался во всю. Он вихрем метался по комнате, ломая посуду и расшвыривая мебель. Успокоившись, он подошел к музыкальному центру и взял в руки пачку дисков, лежащих рядом.
— Что тут у нас? ДДТ, Кино, Наутилус… — Сет ломал диски один за другим. Тутмос заплакал. — О, он еще и хнычет, как девчонка. Слушай сюда, размазня. Либо ты начинаешь слушать настоящую египетскую музыку, либо капец твоему царству. Ферштейн?
Тутмос молча кивнул и Сет так же внезапно, как и появился, исчез.

— Он ушел? — стеснительно спросила царица, заглядывая в комнату.
— Да, — утирая слезы, произнес Тутмос.
— Ты плачешь?
— Нет, конечно. — Тутмос отвернулся в сторону — Ты же знаешь Сета, он при появлении выпускает очень едкий дым, вот и…
— Тсс! — царица подошла к фараону вплотную и поцеловала его. — Мне не важно, что ты слушаешь. Более того, у меня у самой довольно-таки своеобразный вкус…
— Какой же?
— Я иногда слушаю Мадонну…
Тутмос ударил ее тыльной стороной ладони.
— Вон отсюда, дура!
Царица рыдая выбежала прочь. Тутмос рухнул на кровать и заснул.
Утром его разбудил стук в дверь. Обильно потеющий советник, дрожа и заикаясь, передал неприятную весть: нубийцы восстали.
— Готовьте поход, — спокойно сказал Тутмос. — Завтра же отбываю на юг.
Когда советник вышел, фараон открыл каноп-мусорку и вытащил диски.
— Вы не сломаете меня, зверебоги, — он крошил музыкальные кругляши, царапая себе руки в кровь, — я все еще буду строить вам храмы, буду приносить вам жертвы, но на фестивалях в вашу честь будет звучать только русский рок!
Переломав все диски, Тутмос подошел к окну и увидел столпившихся перед ним богов.
— Наивный юнец! — вскипая крикнул Сет.
— Твои злаки усохнут, идиот! — зарычал Осирис.
— Ты разозлил не тех богов! — угрожающе залаял Анубис.
— Наша правда сильней, человечишко. — колко промурлыкала Баст.
Тутмос смело посмотрел ей в глаза и твердо выпалил:
— Правда всегда одна!

Формы: Взаимовыручка

В поле вымирал римский легион. Примипил с недоумением смотрел на своих умирающих солдат, задумчиво почесывая трехдневную щетину на лице.
— Что за ерунда? Вы че мрете-то, идиоты? Сражение же на завтра назначено! — слабым голосом, будто стесняясь помешать подчиненным, произнес он.
Никто не ответил. Легионеры умирали молча и быстро, как и пристало настоящим профессионалам. Когда из четырех с половиной тысяч пехотинцев, в живых осталось лишь полторы тысячи, умирать решила и кавалерия. Конники вымерли быстро — их было всего-то две сотни. Примипил присел на пенек.
— Это ж позор какой-то. Завтра с галлами биться, а легион вымер уже сегодня… — бормотал он. — Ой, стыдобище… Галлы расскажут франкам, франки расскажут саксам, саксы — кельтам, кельты — нордам, норды — русам, русы — вообще всем разбазарят… Плакала наша империя…
Слезы потекли из глаз бывалого командира, а с легионного орла начала спадать позолота. Первая центурия умирала последней. Один за одним, легионеры падали на землю, покрывались паутиной и загнивали. Примипил поднял голову: он остался один. Вытащив свой смарт из кармана, центурион-ветеран зашел Вконтактик. Ему предстояла долгая и кропотливая работа. Четыре с половиной тысячи анфрендов. Один за одним, он стирал из друзей своих бывших подчиненных.
Когда до цели оставалось лишь двадцать три человека, пришли галлы. Их танки окружили потеющего и торопящегося примипила. Высокий галл с четырьмя косичками на бороде вылез из танка и подошел к пропотевшему под римской задницей, несчастному пеньку.
— Привет, Пампилий. Папироску подать?
— Подожди, Гратлон. Занят я немного.
Гратлон раскурил папиросу и терпеливо дождался. Пампилий с облегчением выдохнул и удовлетворенно затянулся переданной галлом самокруткой.
— Вот сколько лет мы с тобой воюем, — нарушил молчание примипил, — так и не поговорили толком!
— Это да, — ответил галл. — Помню, я еще с бескосой бородой был, когда тебя в первый раз повстречал.
— Ага, я тогда только до второго центуриона гастатов дослужился…
— Я вижу, у тебя вообще больше никого не осталось, — оглянувшись по сторонам, спросил галл.
— Эге… Полегли все, Гратлон. Один за одним. — Пампилий на этот раз закурил свою сигарету.
— Не порядок. Биться-то сегодня должны были…
Снова воцарилась тишина. Бычков у пенька скопилось с десяток.
— Ладно, — махнул рукой Гратлон. — Иди, давай. Мы тут как-нибудь сами.
Примипил поднялся с пенька, пожал галлу руку и медленным шагом двинулся в сторону ближайшей кафешки. Перед самым входом он оглянулся.
— Ну, Гратлон! Во мужик! — улыбка моментально распорола насмерть печаль на лице примипила.

В поле вымирало племя галлов.